Основой любой крепкой эстетической системы является не истинность в последней инстанции (приближение к которой подобно апории об Ахиллесе и черепахе), но внутренняя непротиворечивость системы самой себе.

То, что мы понимаем как эстетическое или, напротив, неэстетическое, есть не что иное, как оценочность: прохождение образа артефакта через сознание и на выходе – высказывание, содержащее аксиологическую модальность.

Сам по себе, например, природный пейзаж не красив и не уродлив. Эстетическим его делает суждение о нем, которому мы приписываем функтор истинности или ложности.

Следовательно, любая эстетическая система – это система логических взаимосвязей между элементами, которые опосредованно связаны суждениями.

Если наука выделяет логические микроконструкты для оперирования высказываниями и суждениями и для разложения на минимальные логемы, значит, в перспективе все же возможно и обнаружение таких же четких терминов для оперирования логическими суждениями об артефактах художественного мира.

Если возможно обнаружение четких терминов для эстетической оценки, возможно также предположить существование и некоторых единиц измерения эстетической наполненности, как километры или джоули.

Но то дело далекого будущего.

Предельно редко бывает так, чтобы искания научные шли параллельно с тем, что делается актуальным искусством. Чаще соотношение «искусство – наука» или эпиметейно (искусство переосмысляет науку), или прометейно (искусство подает науке идеи).

В случае с Артемом (bohmen.livejournal.com) возникло почти симбиозное осмысление нового понимания текста как трехмерно изменчивого модуля, в котором три оси значений, с одной стороны, сливаются в статическую смысловую точку (центр – как неделимое целое), с другой стороны, одновременно «расщепляются» по трем осям, что приводит к органическому движению минисмыслов внутри произведения, но всегда вокруг основного центра, заданного порою эксплицитно.

Посмотрим на Артемкин текст:

темнота разноглазая что уставилась на меня

ведь не только в тебе но и по тебе хожу

не растопчу конечно но оттолкнусь

раньше чем уйти

в чёрное небо смертных

и может быть спокойный ангел

курсирующий между Марсом и Венерой

остановится в пустоте

и приложив к огненному оку

серебряную трубу

увидит

как из ночной стратосферы Земли

вынырнет раскалённый болид

и разворачиваясь в сторону Солнца

оставит за собой дымный

нечистый след

словно . превращающаяся в ,

Визуальное разделение текста на четыре осязаемых отрывка есть ориентирование читателя по необходимым для понимания осям и центру: ось аппликат – движение фактическое и смысловое по вертикали, то есть ответ на вопрос «куда?» («раньше чем уйти в черное небо смертных»), ось ординат – движение по горизонтали, то есть ответ на вопрос «где?» («курсирующий между Марсом и Венерой») и ось абсцисс – движение вниз, переосмысливаемое как итеративное движение маятника, поскольку вторичное появление на Земле – и агогический намек на Второе пришествие, и на психологическую многоопытность вообще. Горение болида цветом солнечной энергии – метонимический перенос по актуализации общего афферентного признака /горящий/ в семемах ’солнце’ и ’раскаленный болид’: энтропия неизбежна, и непременно останется «дымный нечистый след».

Принцип объемности пространства актуализирован в топологическом расположении места действия всего стихотворения, где от отрывка к отрывку ночь эволюционирует, из ночи земной разворачиваясь до ночи внутренне-душевной, хотя понятие ночи-вообще постепенно денонсируется, ибо ограниченная во времени ночь земная сливается с вечной ночью-неночью космической. Так топос приобретает вселенские черты, значимые для осмысления положения человека на Земле и вне жизни на ней. Автор вопрошает и дает ответы на вопросы: «Уходим ли мы навсегда?», «Уходя с Земли физически и живьем – возвратимся ли теми же?», «Переходя в категорию умерших, не возвращаемся ли опытом своим обратно?». Топос первой части ограничивает нас пространством «Земля», топос второй – пространством «Солнечная система», топос третьей – соединяет то и другое воедино, напоминая, что каждый элемент в системе мироздания взаимосвязан.

Принцип единообразности (линкинг) проявляется в задействованности абстрактного признака /продолговатое/. Три разнохарактерных траектории: «оттолкнусь раньше чем уйти» (человек), «курсирующий между Марсом и Венерой» (ангел), «дымный нечистый след» (объект неживой природы) – объединены все тем же «продолговатым» признаком /всевидящая подзорная труба/.

Однако внимательный концептуальный взгляд не может не подметить, что все же самым главным связующим элементом на всех уровнях является – хвостик запятой. В самом метафорическом образе превращения заложен бытийный смысл:

1. изменчивости мира;
2. его преемственности тому, с чего начато изменение;
3. выход за пределы центра в периферию;
4. движение из одного ядра в произвольно избранном в смысловом и пространственном смыслах направлении.

Семантическое ядро вынесено в конец текста и представляет собой, по сути, резюме (телескоп) всех упомянутых явлений. Целостность, таким образом, достигается за счет выделения характерных элементов стиха (визуально-формальное разбиение), за счет отказа от знаков препинания (объемный и нерасчлененный поток) и за счет сокращения всех ранее появившихся смыслов до единой центровой точки, без присутствия которой конструкция разваливается.

 Именно так текст Артема и соотносится на все сто процентов с научным манифестом телескопирования (http://www.downstream.ru/about/company/mission):

«Сама мысль, что текст многомерен как в структурном, так и в семантическом отношениях, разумеется, стара как мир, однако лишь в век компьютерных технологий стало ясно, почему теория не была претворена в практику.

Мы объявляем о завершении игры в текст ради текста.

Мы заявляем, что трехмерное вычленение слова из предложения, предложения из текста и текста из массива других текстов позволяет верно декодировать адресованное послание.

Мы очищаем текст от оценок, сводя смысл к бесспорной и однозначной точке.

Мы разверстываем информацию так, чтобы ничто и никто не мог замутить восприятие: только в этом случае вы сможете принять правильное решение.»

Неблагодарное это дело – спрашивать экономистов, будем мы в жопе – или таки не будем. Они сами ничего не знают. Эпиметейны до ужаса: могут только, разводя беспомощно руками, объяснять, почему случилось так, а не иначе.

Спросить надо у философа, культуролога, религиоведа – но не у экономиста. Мы уже в жопе. Только в жопе – прежде всего духовной и моральной. Кризис виделся и видится системным ответом саморегулирующейся культурной системы на общество потребления и доминанты статуса, где казалось бы серьезные люди устраивают инфантильные тяжбища сродни «Кто сожрет больше бананов и не сблюет» или «Кто выше поссыт на забор». Вона, Вася поссал – на цельных три сантиметра круче, да какой мощной струечкой…

Жопа, как и прочие части тела, необходима и неизбежна. Если не проходить через ее чистилище и не спускать шлаки, то тяжесть в пятой точке окончательно перетянет туда и остатки непрожранных и непроигранных мозгов. Иерархия самовозвеличивания и  культ самовосхищения: «Да кто вы? А вона – кто я! Я ж гендиректор!» Неважно, что малюсенькой фирмулечки, зато на Большой Никитской или Малой Дмитровке. Недочеловеки, лицезрейте, на какой клевой тачке да с комфортом (конечно, три часа в один конец, шамкая по всем пробкам,– вместо тридцати минут на метро: но это так, казуистика) подкатываю к офисочку, цокаю по заснеженным плитам десять шагов ко входу, небрежно накинув на плечи шубейку за шестьдесят тысяч,– охранникам на зависть.

И вот эти все люди на полном серьезе переживают, как им «разумнее» вложить деньги, чтобы спасти от обесценивания. Но выбор не стоит между тем, не рискнуть ли на какой новый проект – интересный и давно мечтавшийся? не проспонсировать ли то, что уже у кого-то запущено? не скинуться и не отреставрировать ли старый храмик в далеком Оренбуржье? в конце концов (не хочется ежели "невесть кому"), не плюнуть ли на все и не поехать ли путешествовать, вкладывая в то, что никто не отнимет? Нет! Дилемма страшная: что купить – Хонду или Ниссан? Девочка же два года копила! Как же так? А как же перед подружками шаркнуть ножкой и потупить глаза: «Ну да… вот… купила…»

Но многим спесь уже пообкарнали порядком: раздутые пять менеджеров на одного работника – это уж слишком: непроизводительное общество, изрыгающее только энергию от раскладывания пасьянсов и впоследствии – годовые отчеты.

Хорошее общество – оно, как и плохое, стремится не выпустить так просто из своей парадигмы, только вот в плохое из хорошего свалиться куда проще, чем вырваться потом из него. Потерявшие работу топ-меньжоры теперь скромно притопывают на собеседования: кубарем вниз – дело трехсекундное. И пальчики ихие, оказывается, могут разгибаться и быть весьма приветливыми в рукопожатии.

Только за погоней к страсти продать себя подороже, сожрать ужин, вывалив столько, что можно накормить не один десяток нищих, занять в курятнике шесток повыше (на вчерашних друзей приятно срать, ибо перед кем еще выпендриться продвижением, остальные же не оценят, ибо нет воспоминания об общей песошнице!) – за всем этим сломался стержень ценностей, кажущихся ересью несусветной: процветание страны, воспитание и образование нового поколения, друзья, культура, творчество, знания, саморазвитие, духовность...

Дичь, блажь, абстракция и пустые рассуждения.

И если депрессия не качнет маятник в сторону непреходящих ценностей, то и поделом этому миру. За ценой на нефть все равно Вечности нет.

The more I track the differences between these notorious “online” and “offline” personalities (both my friends’ and my own), the more I question myself who, as a matter of fact, is whose reflection. Have not we irremissibly reduced the correlation to some unpardonable primitives of juxtaposing the "Real" and the "Virtual" in ourselves, simplifying the understanding, but leading it entirely astray?

Can not it by any chance be that I-the-Real is already a reflection of Me-the-Fake, of someone reigning behind the screen since the first time I ever plunged into the World Torrent?

This might really seem indolent talk, had not the eternal philosophic question of “What is reality?” been at stake. To the unsophisticated observer the answer is evident, but is the solution so close to the surface as it seems?

Should we inspect the matter a bit deeper, we will definitely realize: it is quite awkward to assert, which of the two “me’s” is more genuine. We could go further than that by pulling the question totally inside-out: “What should, after all, be recognized as the “real life”?” Who keeps us from stating that a real life is “where one realizes to the full all his/her ideas, aspirations, desires, dreams”?

In this perspective, can I say that my blog establishes my personal rules of what to discuss, how to discuss, with whom to discuss, when to discuss? Yes, undoubtedly.

Can I, on the other hand, affirm that my everyday communication grants me the same choice? The reply is negative, for I am obliged to comply with a set of social conventions.

Therefore, I am supposedly more “free” behind the screen. I am the Creator of Myself-the-Real: on these pages I am but assembling what would not be allowed otherwise. Contrariwise to what is taken for granted, the virtual character turns out to be the purest psychological portrait of Me-the-Authentic. It is more than probable that what is considered "character invention" is the real man, but oppressed by the social weight. May be I would be different, had not it been for offline constrictions? Who knows, may be I am a much greater pretender when I am sitting in front of you tippling wine from a precious goblet in a fashionable cafe?

There is, therefore, no problem in claiming that any virtual identity but complements to the offline one (or/and vice versa). Only in a more structured way. And, to put it analogically, the virtual character can be perceived the same way as were treated the revolutionary newspapers like “Père DuChêne” (France) or the Leninist “Pravda” and “Iskra”. The blog personality is sort of an individual PR-loudhailer, a systematized presentation of what takes place offline.

With the only two differences that there was no Internet in those times (“Israel in 4 B.C. had no mass communication!” comes immediately to my mind) and that, as we have mentioned some lines earlier, every individual now has his own voice.

Consequently, there is no opposition between the real and virtual lives: both are extensions of one another.

Восточные философские системы – в особенности в их озападненном виде – занимают достаточно воинствующую позицию в отношении самообуздания. А твердость в жизненных позициях считают вредоносной. Правда, некоторые, как Дешикачар, не предлагают отказа от того-то и того-то во имя постижения абстрактных вселенских тайн, однако такая конечная цель (читай: самоцель) просматривается.

Не знаю, как долго еще я бы формулировал, если бы не фраза из романа Амели Нотомб «Страх и трепет» («Stupeur et tremblements»), которую сам же притащил студентам на экзамен. Француженка, приехавшая работать в Токио, отвечает своему японскому боссу, дающему, в силу некоторых событий, кажущийся нам абсурдным приказ «забыть японский язык»: «Le cerveau nippon est probable­ment capable de se forcer à oublier une langue. Le cerveau occidental n'en a pas les moyens» (Японские мозги, может, и в состоянии забыть язык, но сознание западное к тому не имеет средств).

Наше научное миропонимание предполагает уход чего-то одного и приход взамен другого. Мы не устроены, чтобы отказаться и не получить ничего взамен. Это не хорошо и не плохо. Это так есть.

Итак, несколько неосторожных выводов, которые, на мой взгляд, неплохо балансируют развитие, не сталкивая его в фанатичную однобокость.

1. Чтобы не быть подверженным быстрому «износу» системы, рекомендуется снижение эмоциональных выбросов вовне. Противовес: следует стремиться к увеличению твердости в самооценке (не путать с самолюбованием!), самоподаче и постановке собственных целей (любого характера). Проще говоря: простое подавление эмоций приводит к комплексам.
2. Чтобы не тратить время – не впадать в тщеславие, рекомендуется снижение зацикленности на собственном «наследии» и на «самокопании» («самоугрызениях»). Противовес для освободившихся силы и времени: повышение качества любого исполняемого действия.
3. Наконец, о физической фазе. Неплохо снизить «роскошность» потребляемой пищи (организм тратит очень много усилий на усвоение тяжелой еды), но не без противовеса: повышение концентрации на комфорте тела: на его гибкости и легкости дыхания.

Просто? элементарно к исполнению? граничит с «банальщиной»?

Попробуйте. Буду рад, когда получится и когда ощутите больший комфорт.

Маленькое ПыСы. Почти 12 лет я задавал себе вопрос, почему, в отличие от моих друзей, я не пользуюсь мало-мальски «спросом». Я не был избалован вниманием девушек: ящики и телефоны не ломились от признаний поклонниц (позднее студенток). Тогда я подумал: хм, может, произвожу впечатление гея? Присмотрелся: да и парни не вот уж рвались ко мне. Отчаялся; плюнул на тех и других. Потом задумался, что же мне мешает успешно выполнять свои профессиональные и творческие задумки. Отсутствие мозгов? поддержки? таланта? идей? Тоже плюнул и стал многое делать абы как. Постепенно построение отношений с миром вовне и извне приводило к нарастанию дискомфорта. Урегулировал себя по трем пунктам выше – и «проблемы» тех двенадцати лет почти отпали как не имеющие значения.

Винамп на компе стоит на зацикленном воспроизведении симфоний Малера, и я снова размышляю об этих странных концептах «вдохновения» и «таланта»,– тема эта, думаю, волнует не только тех, кто занимается собственно искусством ради искусства… Еще приятно найти и друзей, которые подтолкнут к дальнейшим рассуждениям.
В корне ошибочна концепция таланта и гения, перекочевавшая эдаким культурным атавизмом из романтической эпохи: некоторые до сих пор с полной серьезностью говорят о «поцелуе в макушку», «божественном вдохновении», «гениальности» и прочей ерунде, пустой с концептуальной точки зрения (если, разумеется, эти выражения не перекодировать в рамках метафорического осмысления действительности). Вариант: если Бог един для всех, то утверждение, что кому-то дается больше талантов,– равносильно обвинению Его в несправедливости. В чем же проблема?

В самом деле: то, что сегодня современники воспринимают как нечто не очень талантливое (еще большой вопрос, кто им дал право судить), завтра возносится на пьедестал как предвозвестник будущего. Хотя чаще наоборот.

Возможно возражение: феноменально блеснувшие «Битлз». Да, угасли они скоро, но перевернули двадцатый век. В нашем случае, однако, это лишь подтверждение правила: мало иметь, что сказать; столь же велик риск вскоре истощиться, если не знать, как сказать, и не развивать технику. Без осознанного развития техники (как с «Битлз») происходит угасание: не будет никакого переосмысления внутренней и внешней действительности. Что толку, что у меня есть своя красочная вселенная, если я даже мольберт не умею держать? А вот Малер сделал ставку на техническую сторону, не рассуждая ни о каких «талантах»: и критическая масса техники привела к прорыву.

Бессознательное творческое мироощущение есть не что иное, как отсутствие осознанности собственной техники. Но путь это рискованный, не дающий гарантий.

Как и любой уважающий себя городской житель, в юности я проходил через увлечение оккультными науками. Все бесполезное из оккультного со временем ушло, а полезное для формирования философских навыков осталось. Осталось и свое решение проблемы воображения, сна и творчества.

Воображение и сон не могут быть рассмотрены иначе, нежели индивидуальная действительность (притом объективная психологически, но бессмысленная феноменологически). Каждый из нас (помимо того, что воспринимает действительность, его окружающую) воспринимает действительность свою внутреннюю, в пределы которой вход другому человеку закрыт по феноменологическому критерию, но открыт по психологическому.

Однако во множестве действительностей, которые субъективно ощущает каждый, можно установить некоторый общий набор признаков, по которым возможно определить, что в них наблюдаются (пусть и со значительными преломлениями в сознании) одни и те же феномены. При этом в любом случае для нас движется субъективированное нами же время, хотя в пределах действительности индивидуальной время нивелируется.

Если же мы научимся видеть в действительности текст и феноменологический набор элементов, то нам попросту не будет необходимости искать вдохновения как такового: ибо не нужно будет мучиться в поисках необходимых предметов выражения: нам останется только относиться повнимательнее к миру окружающему или погрузиться в себя (в зависимости от психологического деления на экстравертов и интровертов).

Этот метатекст в состоянии преобразовать наше творческое Я в зависимости от того технического потенциала, который каждый из нас имеет или нарабатывает в течение жизни. Нетворческого человека нет. Любое действие и есть по своей сути то самое умение пользоваться метатекстом вокруг нас: проще говоря, умение трансформации мира либо для собственных нужд (опять же медитативная интровертивность или, в случае психического перекоса, эгоизм), либо для создания нового (пассионарная экстравертивность в искусстве и науке или новые движения в исторической перспективе социума).

Развитие человеческих отношений характеризуется свойством постепенного разрушения или трансформации, которым подвержены любые объекты материального мира. Все это имеет глубокий онтологический смысл противостояния начала и конца. Хотя Вселенная бесконечна, она постоянно расширяется, то есть приходит к некоторой трансформации, которая не заметна в нашей краткой исторической перспективе, но совершенно очевидна при помощи астрономических наблюдений.

Невозможность предотвратить процесс старения и разложения закладывает автоматически причинность самого страдания: сознание в своей абстрактной сущности не желает мириться с теми изменениями, которые происходят вокруг нас, то есть сознание стремится удержать статус-кво, при том что история неизбежно приводит к новым проявлениям бытия.

В связи с этим возникает вопрос: каково более первичное свойство сознания – его постоянство восприятия (то есть абсолютный идеал в той форме, в котором мы и можем в наиболее системном виде репрезентировать состояние сознания Бога) или же все-таки изменчивость (которая заложена в книгах Генезиса, где достаточно четко просматривается смена установки с поиска человеком Бога к поиску человеком человека).

Таким образом, мы неизбежно приходим к парадоксальному созерцанию и осознанию (о выводах говорить преждевременно): человек ищет человека, но, находя его, не находит его, потому что почти тут же теряет вследствие мгновенно начинающегося процесса разрушения.

С вами никогда не пытались заговаривать о том, как вы понимаете «счастье»? о том, что надо для этого сделать? Никогда вы не чувствовали себя чуть не маргиналом, когда не сходились во мнении? Я уже давно наблюдаю за тем, как люди профанаторски орудуют этим понятием. Некоторые любят чуть не дискуссии разводить о том, как для счастья надо «уметь любить», «обожать всех», «гармонировать с собой и с окружающим миром» и так далее. Попытки встречными вопросами вскрыть безденотатность или, как минимум, диффузность концепта, мало на кого производят впечатление.

Итак, подведу мини-итог всего прослушанного и обсужденного, дабы поменьше возвращаться к проблеме. Касается это тех, кто снова будет порываться обсуждать ее со мной: безжалостно буду направлять сюда.

Счастье – самая неблагодарная к обсуждению материя (сродни спору о характеристиках кентавра): чем больше о счастье думаешь, тем больше оно отдаляется. Собственное понимание счастья другому человеку навязывать не стоит. Однако главный критерий, по которому можно определить, что у человека проблемы с идентификацией счастья в своем бытии,– его стремление задать себе и окружающим вопрос: «Что есть счастье?». Так же в точности, пока вода чистая, ее пьют не задумываясь; как только вода становится грязной, начинают кричать об экологии. В психиатрии первый признак шизофрении – попытки пациента доказать себе, что он не шизофреник.

Если ты не задумываешься о том, счастлив ты или нет, ты счастлив. Рецепта и определения нет.

Жизнь – религиозная, светская – всегда сводится к моделям, по которым мы функционируем исходя из заранее заданных ограничений. В основе всего лежит число (если хотите, это и есть истина, потому что само по себе исчисление не может быть ни истинным, ни ложным – число просто есть). Поэтика и математика, религия и логика – все подчиняются одной Надмодели; и априори в основе веры лежит умение убедить, а в основе поэзии (в широчайшем, идеалистическом смысле Жана Кокто) – умение очаровать.

Однако человек ухватился за «веру», чтобы верить избирательно: в то, что хочется верить в настоящий момент и в данной ситуации. Или в то, что тебе навязали. И чтобы навязывать другим без логического объяснения. Вера – прекрасное, конечно, чувство, но не все хотят подвергать ее анализу или пересмотру. Даже если речь идет о поэзии религии. Ревизия всегда полезна: она открывает тайники самого себя и собственного предмета. И вот этой-то ревизии, увы, не хватает сейчас заскорузлому миру, который утопает в полнейшем ослеплении своей открытости…

Выражаю вселенскую благодарность моему другу Петру Чуприкову (mac_peter.livejournal.com) за рекомендацию к публикации и собственно за осуществление публикации моей статьи «Преодоление противоречий в культурной и лингвистической реальностях на примерах систем Востока и Запада» в замечательнейшем сборнике «Ислам в современном мире: внутригосударственный и международно-политический аспекты» (вып. 9-10: стр. 98-100). Печатный вариант получен сегодня, а электронная версия доступна на моем личном сайте.
Ее также можно найти на официальном сайте самого сборника: http://www.islamrf.ru/news/library/islam-world/2237.  В статье на примерах культурных и лингвофилософских систем разбираются способы преодоления непонимания в контексте современной межкультурной коммуникации.
Самого Петра, помимо успешного дебюта в качестве ответственного за выпуск, поздравляю с публикацией в том же сборнике статьи «Договоры между конфессионально ориентированными организациями и органами российского государства в контексте конструирования институтов гражданского общества» (стр. 22-25).