«Дума» в Никитском. Забавная забегаловка – в самом центре. И встречи тоже… необычные…

Сидевшая рядом с Константином (pravdin2008.livejournal.com) девица покоробила сразу: на стол поставили корзинку с хлебом – в общем-то, как всегда в ресторанах, если попросить к суповым блюдам,– и Костик решил взять один из кусков. Девица коршуницей налетела на его руку и агрессивно сообщила, что это она – заказала хлеб. Я изумился, но промолчал. Куска хлеба пожалеть… Объяснение не заставило себя ждать…

Несколько минут спустя, после представления философии «Прочеркона», мне было заявлено следующее:

-То есть вы хотите за счет (господа! нотабена! – А.Ч.) талантов других создать творческий коллектив, чтобы на вас работали (господа! ишшо одна нотабена! – А.Ч.) и зарабатывали вам известность (господа! и ишшо одна! – А.Ч.)?

Хотелось бы мне посмотреть на Пронина или Жукову, которые будут писать стихи и танцевать, а я буду вписывать это в свой послужной список. Карабас-Барабас. Плетку мне, плетку! Щас я вас всех ужо!

Внутренне вопрошаю себя, как же человек с таким апломбом и высокомерием вообще мог оказаться со мной за одним столом? – особенно с прицелом обсуждать перспективы творческой ассоциации?

Оплошал Костик. Недоглядел – и меня предупредить не успел, что пташка случайная и вообще не предполагалась. Однако экземпляр клинический – представляет интерес для Кондрашова, который любит пациентов острых отделений, навроде фриковатых Русс.

-Милочка, я настолько уверен в тех, кто рядом со мной, и тех, кто работает исключительно на раскрытие собственного потенциала, что в таких тонах и в таком ключе продолжать разговор не имею ни времени, ни желания. Вы можете встать и покинуть нас.

-Я сама с вами не захочу общаться. Меня интересуют только деньги. А ваша затея – дурацкая и невозможная.

-Идите, пожалуйста, по своим делам. Поговорим лет через пять.

Такое высокомерие, тут же отмечаю себе, свойственно обычно деткам богатых родителей, которые кормят отпрыска денежкой и презрением ко всему миру, однако мой внутренний контроллер одернул – я не ляпнул этого вслух. А зря, ибо мое чутье людей с двух секунд в очередной раз подтвердилось.

Деревенская девица, выскочившая в двадцать два из захолустья в Москву и замуж.

За старого. Плешивого. Богатого.

Слабо?..

А вы – творчество!

Нет, черт подери. Художнику (в наиболее общем смысле слова) определенно надо быть полуголодным. Ну хотя бы иногда. Холодный душ оптимизации и активации. В ягодицу кнопку со всей дури Судьба все-таки должна всаживать от времени до времени.

Сытое, слишком сытое у нас время. Зажрались. И искусство в точности такое же. Чесаться ни за грошик не хотим.

Вот голодали монмартрские товарищи – гля, какие картины писали. Выучили недавно и очень кстати поговорку португальскую: "A necessidade ensina a lebre a correr" - "Необходимость заставляет зайца бежать".

И вот в такие моменты понимаешь: мама рóдная, мы ж трети наших возможностей не задействуем, а могли бы. Эффективно.

Все фибры мигом как струночка натягиваются.

А организм-то как избавляется от излишних шлаков, когда всему твоему жореву счет на две-три картошечки-скромняшечки от последних закупок недели две назад.

Щелчок кнута над ухом – опа, опа, опа. Пошла аллюром, родимая. Да как пошла! Я и не знал, госпожа моя жизнь, что ты такие скорости развивать умеешь, такие кренделя выпипипипиписывать… Специально, что ли, вгонять в полуголод?

Все, что дремало и аморфно булькало в жиру теплых летних деньков, вылезло каким-то вулканом, потоком, лавиной за последнюю неделю, ибо сидишь и не знаешь, чем все закончится. Chante… comme si tu devais mourir demain…

И душа как-то покойна, когда тебя просят одолжить на квартиру миллион-другой. Достаешь пару хилых бумажек: «Э-э-э… вот это у меня – до середины следующей недели!»

А вот едим мы и впрямь много и чрезмерно. Когда неделю по спецнеобходимости постишься, проникаешься, каким минимумом можно обходиться. И зачем вообще многие религиозные практики пропагандируют пост: будешь и активный, и как пушинка, и мозг завертится как волчок!

Прочеркон – это «трое в лодке, считая Жучку»: Анастасия Жукова (anastasu6ka.livejournal.com), Олег Кондрашов (okondrashov.livejournal.com), Сергей Пронин (neolirik.livejournal.com) и ваш покорный слуга.

Так вот, на днях эти четверо попробовали на Болотной поиграть театральные этюды. Олег: «Серж, ты – депутат. Леша, ты – пьяный бомж. Настя – ты проститутка… Я – снимаю на камеру!»

Взглянули – ужаснулись. Не тут-то было: все четверо, привычные к сцене, тут же оказались стесненными присутствием посторонних взглядов. Прав Станиславский.

Лишь дойдя до Александровского – чуть-чуть раскрепостились, воспринимая недоуменные взгляды гуляющих как должное.

Один на один я постоянно «говорю сам с собой»: репетирую вслух с воображаемой аудиторией и оппонентами. Придумываю вопросы, ситуации, хожу по квартире и формулирую. Играю.

Но если это полезно при работе с аудиторией, очевидно недостаточно для раскрепощения перед той аудиторией, что не приходит преднамеренно в театральное или универститское (читай: условное) пространство.

Парадокс мата: днем с огнем на необъятных просторах матушки-России не сыщешь человека старше десяти-двенадцати, кто бы всех этих словечек не знал. Добрые три четверти употребляют их за милу душу; и как употребляют! Смачно, со вкусом, с гордым цоканьем каблучка.

Теперь следственный эксперимент: войдите в автобус и на весь салон изреките с необходимыми фиоритурами фразу «Ну и жара (холод)!» Кто-нибудь о вашем воспитании выскажется – к гадалке не ходи. Испепеляющий взгляд, в котором геенна огненная просматривает, гарантирован – это уж если попадутся особо молчаливые подопытные.

Есть у мата интересное свойство: его неприятно слушать – но зато как самому приятно опорожнить душу вывертом гулкого словечка…

Мышкин и его прилизанная прибрежная линия неспешно таяли в сентябрьской дымке – по мере того, как теплоход уходил все дальше и дальше от берега. Завтра мы вернемся в Москву…

И греюсь я на осеннем солнышке, до странности щедро баловавшем нас в экспедиции, стою на верхней, по полному праву – солнечной палубе…

Вглядываюсь в непроницаемую поверхность реки – и в который раз ловлю себя на мысли: среди тиши и строгости деревьев, которые, словно торжественный караул, окаймляют наш бег по обоим берегам Волги, снова и снова хочется сигануть с борта в приветливую глубь родной реки.

Ведь там же будет уютно… чисто… заманчиво… прохладно…

Голова немного закружилась – и меня повело в сторону.

Мои мысли (может, к счастью – а то бы и впрямь сиганул) прервал окурок, брошенный в воду с одного из занятых на палубе столиков. У парапета сидело две респектабельных четы – все за полтинник. Смотрю на дядечку – вроде далеко не босяк и не отморозок…

И слов у меня как-то вот не находится. Ничего, кроме бессловесного такого непонимания: ну как это так? И замечание не сделаешь – они же лет на двадцать старше.

Но оставить просто так не могу, что вполне естественно: кинуть мусор в воду или плюнуть на землю – как ударить собственную мать.

И тут господа хорошие сами подсказали сценарий.

Едва только окурок остался на радость рыбам позади теплохода и больше не портил вида, как одна из дамочек завела волынку на всю палубу:

-Ах, какая красота! Красота необыкновенная!..

-Красиво, правда? – вмешиваюсь я.

Как и следовало ожидать, все четверо гулко заохали в знак согласия:

-Да, неописуемо! восторг! чудо! прелесть! божественно!

-Ну вот скажите, а если хочется любоваться красотами – зачем же окурки-то кидать в воду?

Восторги смолкли. Гражданин наш замялся и нашел единственно:

-Кхем… хем… извините.

Я пожал плечами и отошел. Мне-то что? Я-то прощу. Чего я не прощал в жизни – и не такое.

А вот у воды испрашивать как будете?

Мелочь – но неужели не вся суть русского характера?

И вопросы о том, что нас ждет, отпадают сами собой.

Характер, как ни крути, данность от природы. От Бога. Его невозможно «воспитать». Никакие «психологи», никакие «тренинги», никакие «самопрокачки»… Да, можно сымитировать какие-то черты, можно собезьянничать, можно проникнуться какой-то особенностью, свойством, но «научиться»… Что дано – то дано.

Наблюдаю за Олегом Кондрашовым (okondrashov.livejournal.com) и за тем, как он себя ведет. Как идет по жизни. С какими мыслями и с каким настроением. За все время общения я его не то что не видел грустным – даже элементарно озадаченным. Ибо озадаченность его всегда какая-то органичная, как пейзаж, естественная, как погода за окном, юморная, словно габровская.

И сердится он как-то особенно – шутками да цитатами, на которые невозможно рассердиться в ответ. Только засмеяться и поймать себя на мысли: отправь на дыбу – наверняка отмочит очередную колкость…

Смотрю на его светленький характер и по-хорошему завидую: вот бы уметь не искать пятый угол и не самокопаться, отвечая на какие-то ненужные вопросы. Вопросы, ненужные не только другим, но и прежде всего самому себе.

А просто жить ее – эту жизнь.
 

Человекам всенепременно надо знать, кого я больше любу – мальчегофф или деффачег. Ну ладно с парнями – размахнулся, в глаз двинул (или по заднице отшлепал), но потом можно сказать: «А теперь разговоры в сторону – принимайся за дела!» И вопросы отпадают. Сами собой как-то.

Иное дело – пышногрудая барышня, которой пренепременно надо узнать то же самое. И аккурат на излете первой же встречи на предмет участия в «Прочерконе».

-Милочка, пятьдесят на пятьдесят,– отвечаю я. – Из женщин я люблю Москву и маму, а из мужчин – Санкт-Петербург и себя.

Но такие барышни до утомительности назойливы. В нерабочее состояние вводят. И еще обижаются, если отказываешь. А «Прочеркон» ну точно уж не как бордель задумывается...

Черт, но актрисы – нужны. Не шекспировские времена. Офелию надо адекватно играть. Правдоподобно. С венком и утоплением.

Каждый раз, когда ранним утром такси медленно, спотыкаясь на каждой выбоине лишь для виду залатанных дорог, ползет от вокзала к родительскому дому, вид раздолбанного и нехотя просыпающегося Дзержинска (город похож на больного ребенка, который не хочет открывать глаза, дабы, продлевая сладость неги и снов, не возвращаться к боли бодрствования) наводит на один исламский закон: украл первый раз – правую руку до кисти к чертям, украл второй – левую… ну и так далее… пока не надоест или пока ума не наберешься.

Нам до таких крайностей, может, доходить и не стоило бы; возможно, не нужно, как в Китае, требовать расстрела по «меламиновому делу»,– но вот почему бы воровство не приравнять к государственной измене? и не выдворять с волчьей черной записью в трудовухе? Может, местечковые воры, сродни тем, что царствуют всласть в дзержинсках и муромах, малость поубавили бы наглость?

Объехав невывозившуюся недели полторы помойку, гнилая пятерочка местного такси с лязгом въехала в знакомый до боли двор, заваленный окурками, пивными бутылками и пачками из-под сигарет…