Возвращаюсь в Москву на проходящем поезде Томск - Москва, "Томич". Впечатления непидераваемые. Сервис - фирменный, как и сам поезд. Аромат мужских ног и женских сись. Контингент татуированных интеллектуалов и обкуренных эстетов, кидающих пакеты из окна. Цыганки в цветастых одеждах. Грязные туалеты,- какое там био,- которые за три часа до прибытия закрываются... Фирменный же! Музыка из динамика: "Мальчишки, мальчишки, держите штанишки, пацаны, пацаны, держите штаны". В общем, Совок развалился, цены стали мировые, а совковость - она у нас имманентненькая такая. Не отымешь богатства!

Стоянка во Владимире - и вот вам забабахиваю свои поездатые размышления.

Двойные стандарты? Допустимы ли они?
Не просто допустимы - они неизбежны и необходимы.

Любой "двойной стандарт" есть проявление функционального подхода в нашей методологии философского анализа.
Артемка (bohmen.livejournal.com) во время нашей памятной прогулки по Нижнему в пятницу задался вопросом, какой же подход использовать - формалистский от Шкловского или учитывающий любое множество контекстов. Ответ был - по ситуации.
Примеры.
"I like pigs. Cats look down on us, dogs look up on us. Pigs treat us as equals." Sir Winston Churchill.
Имеет ли значение контекст, ситуация и даже автор высказывания? Нет. Для полновесного функционирования высказывания достаточно самого этого высказывания.
Смотрим дальше.
"Александра, Александра, этот город - наш с тобою..."
Можем ли мы с полной уверенностью, исходя исключительно из узкого контекста, сказать, почему в тексте о Москве речь идет о какой-то там Александре?
Функциональность подталкивает нас искать более широкий контекст, каковым в нашем случае будет фильм "Москва слезам не верит" и дочка главной героини, Сашка.

Вот от этих азов герменевтики подберемся к социальным процессам. Ибо, как я и продолжаю настаивать, только текст дает ответы на все вопросы. Никакая деятельность невозможна без порождения высказываний (текст). А неизбежное текстовое осмысление их - философская герменевтика.

Социальная действительность также есть текст, требующий все той же интерпретации. Но нам необходимо определиться, какой вектор задать при толковании событий. Будет ли подача одного и того же феномена одинаковой для всех? Очевидно, нет.

Все это приобретает особую актуальность сейчас, в свете все большей очевидности отката России в брежневоподобные времена застоя. В моменты, когда в адрес России раздается все более и более жесткая критика в западной прессе и когда российская все больше напоминает ура-патриотизм тридцатых, необходимо для себя выработать четкую тактику понимания слова публицистического.
На самом деле сейчас все зависит только от нас: сможем ли мы оградить свое сознание от оболванивания через СМИ? Но необходимо и помнить, что не все на Западе говорится с пониманием дела. Функциональный подход, блин.

Вряд ли необходимо повторять, что пишущие о России часто плохо представляют себе нашу историю и социальную ситуацию. Так было с моими знакомыми парижанами, которые пребывали в полной уверенности, что "Le Monde" им вещает правдивую правду про экологию в Нижнем и Дзержинске. И хотя пробыли они у меня аж две недели, втемяшили себе, что от химии люди тут умирают прямо на улицах и ходят в противогазах. Ибо так было написано в статье.

Такая "критика" и истерия вызывают улыбку, а то и гомерический хохот. А вот внутренняя критика приобретает совсем иное звучание. Она законна. В России, что совершенно очевидно, оппозиционной прессы не осталось. Хотя по Москве повсюду бесплатно навалены очень неконформные "Moskauer Deutsche Zeitung" и "The Moscow Times", властям это не мешает: на языках из русских полтора землекопа читает. И о критике в адрес курса России на Петербургском форуме можно было узнать только из англоязычной прессы.

Но если из прессы МЕСТНОЙ - то это кардинально меняет отношение к тексту. Видение феномена изнутри все-таки придает взгляду на него большую достоверность, в отличие от оголтелой крики из редакции "Daily Telegraph" от тех, кто даже на карте Россию не укажет.

Еще простенький пример. Дзержинск и Нижний Новгород на глазах прихорашиваются. Проектируются и строятся новые здания, реставрируются, красятся и латаются старые.
Вообще у любого человека, если он не до конца подонок в отношении своего дома и своей страны, появится две функциональные интерпретации.
Внешняя: мы восстанавливаемся после кризиса.
Внутренняя, более подлинная, но которую ни на хер не надо знать чужим (ну сами посудите, ведь всегда не очень хорошо афишировать семейные неурядицы): все эти косметические декларации устраиваются лишь для создания кажимости и для дальнейшего разворовывания бюджетов.

Сор из избы выносить нельзя. Свои разборки должны оставаться своими. Бегать жаловаться в чужой стан на наши внутренние проблемы - просто гнусно, малодушно и подло. Нужно в себе искать силы не молчать и сопротивляться.

Правда, рот нам зажимают все сильнее...

Постмодернизм, с запозданием таки въедающийся в умы людей, конститутивной основой современного мышления выдвигает не слово (лексис, словарный запас, концепт, понятие), не словосочетание (устойчивые и принятые обороты и фигуры речи, фразеологизмы), а целую цитату. Достаточным условием адекватного функционирования считается наша «сотканность» из множества элементов предыдущего опыта: нужно лишь «порыться» в сусеках своего сознания и «выудить» необходимую цитату. Так ли это?
Пример (уже заезженный, но, тем не менее, характерный):
В трамвае:
Он. Простите, который час?
Она. Я счастливая.
Действительно, опыт цитирования (как и нашего функционирования в системе русскоязычной культуры в целом) отсылает к пьесе Грибоедова «Горе от ума»: «Счастливые часов не наблюдают».
Наверное, дело даже не в популярном сейчас интертексте (один текст отсылает нас к пучку связанных текстов – опять пресловутая перекрестная и прямая референция), когда в ответ на вопрос можно получить ни больше, ни меньше – ссылку. Дальше – делай что хочешь.
Пример:
Диалог в чате.
Пользователь A. Вот это да! И что ты об этом думаешь? Смотри сюда: www.a-certain-site.com.
Пользователь B. Ерунда. Вот это – куда круче: www.one-more-site.org.
В постмодернизме мы «опустошаем» концепты тем, что самовольно наполняем реферируемые объекты некими скрытыми смыслами, которые, как это предполагается, читающий и слушающий (реципиент) должен знать. Хотя автор понимает, что это невозможно, у него есть прекрасный способ показать, какой он умный и какие все вокруг кретины.
И «заумь», и увлечение гиперссылками понемногу сводят общение к нулевому КПД. Невозможно знать весь объем всех смысловых составляющих, которые любой из нас может нафантазировать, и поэтому на первый план выходит мышление в пределах текстов как своего рода «кодовых» составляющих. Человек не просто отсылает нас к тексту (напомним, что текстом я называю и художественное полотно, и музыкальную ткань, и рецепт приготовления блинчиков), он им оперирует в непосредственном общении.
То есть? И в чем разница от простой гиперссылки?
А вот в чем. Прошу – московская притча.
Притча о клубе «Три обезьяны» (особо пытливым это «домашнее задание»):
Первый. Кто из вас хочет завтра в «Три обезьяны»?
Второй (в шоке). О Господи, да ты с ума сошел?
Третий (ехидно) Это ты с каких пор увлекся?
Первый. Разговорчики в строю! Про меня вообще речи нет. Я спрашиваю о ВАС: КТО ХОЧЕТ?
Кто в контексте всех перекрестных ссылок моей притчи – поймет. Кто посообразительнее и покомпетентнее в нашей культуре в целом – поймет после небольшого герменевтического акта. Непосвященным эти гиперссылки надо объяснять.
Сейчас же мало-помалу текст превращается не просто в ЭЛЕМЕНТ АБСТРАКТНОГО РЕФЕРИРОВАНИЯ, он превращается в ОБЪЕКТ АКТИВНОГО ПОЛЬЗОВАНИЯ В ПРОЦЕССЕ ОБЩЕНИЯ, то есть диалоги типа:
Она. Ты слышал «Девятую» Шнитке?
Он. Нет.
Она. Много потерял…
вытесняются диалогами вида:
Она. Ты слышал «Третью» Шнитке?
Он. Нет.
Она. Послушай, потому что … (следует экспликация).
Просто знать НАЗВАНИЕ есть не что иное, как нейм-дроппинг (позерское бросание именами), а вот АКТИВНОЕ ОПЕРИРОВАНИЕ в пределах текста, к которому отсылают, и отличает по-современному культурного человека.
Только самый главный вопрос теперь – не какой текст «выудить» в какой ситуации а: «КАК ПРАВИЛЬНО ПОДОБРАТЬ ДЛЯ СЕБЯ И ОКРУЖАЮЩИХ НАБОР АКТИВНЫХ ТЕКСТОВ». Вот в этом и современная задачка.

В предисловии к книге Гюнтера Грасса «Katz und Maus» кто-то знаменитый (об этом можно судить по тону повествования) пишет (имени автора не знаю, поскольку русские перепечатки издательства «Каро» не считаются с авторством предисловий): «Schauplatz dieser … Novelle ist das Meingebürliche Danzig, dessen innere und äußere Topographie Günter Grass LITERATURFÄHIG … gemacht hat» («Местом действия избран мещанский Гданьск, чью внутреннюю и внешнюю топографию Гюнтер Грасс сделал ЛИТЕРАТУРОПОРОЖДАЮЩЕЙ»).
Перекодируя в герменевтические термины, мы можем говорить, что текст оказывается тем более наполненным, чем более семантически богат ресурс географических названий, имен, реалий и символов. Посмотрим на тексты:
1. «…лежат в земле сырой // Сережка с Малой Бронной и Витька с Моховой» (слова Е. Винокурова – музыка А. Эшпая);
2. «Мы по Невскому катались // на кобыле без узды…» (скабрезная частушка);
3. «…но и Молдаванка, и Пересыпь // обожают Костю-моряка» (одесская песня);
4. «Я вышел пройтись в Латинский Квартал, // Свернул с Кэмден-Лок на Невский с Тверской» (Б. Гребенщиков).
В самом деле, общекодифицированным в русской концептосфере оказывается топонимика Москвы и Петербурга (в скобочках заметим, что в нашем сознании наполненность топонимики Киева и Одессы неотделима от русской сферы), тогда как топонимика иных географических мест оказывается лишенной затекстуальной привнесенности, что зачастую и отличает текст «столичный» от «нестоличного».
Если кому-то на глаза попадалась книга Пелевина «Священная книга оборотня», то (если более или менее быть в теме того, чем автор наивно играет и что пытается безуспешно спасти в предисловии, где якобы заключением эксперта признается «некачественность» литературного текста) нельзя не заметить, что разговоры проститутки о Виттгенштейне вызывают улыбку, а чуть позже тому, кто проходил по молодости увлечение оккультизмом, станет смешна и сама претензия на «китайские загадки» (при этом достаточно прямолинейно вываленными).
Причина же кроется именно в отсутствии у автора той самой «культурно предрасположенной компетенции» (в силу национальной принадлежности), которая и придает тексту «пустое» звучание (ср. ранние стихи Пушкина – в большей своей части переводные из греческих и римских, где имена богов в точности так же, в отличие от Байрона, не несут семантической нагрузки).
Латинская поговорка гласит: Non locus ornat hominem, sed homo locum – Не место украшает человека, а человек место. Таки процесс обоюдный. Нельзя писать литературу без предварительной семантической компетенции символьных структур, но и нельзя создать новое, не стремясь, как Грасс со своим Гданьском или Азимов со своей «Академией и Империей» расширить или создать новые, концептуально наполненные миры.