В Преображенском соборе по самую галерею – бульк-бульк... плещется наливка. Тымко-Дымко. Кого совратил? Не знаю, кого. Какие поцелуи у дверей поезда – такие и совращения. Не больше: бой без правил. Тлеют прививки да переходы к платформе семь целых шесть десятых по разбитой брусчатке. Правило сарказма и отключенного Интернета.

Мосметро перевозит ежедневно до десяти миллионов грешников, спускающихся в бесконечный анабасис подземелий, и Харон предлагает без пересадок доехать от Бульвара Донского до Медведково. Согласись – получишь аттракцион в один конец. Зато без пересадок. Хоть раз в жизни.

В слове «яйцо» прячется анаграмма «це яой». Пропаганда от Сокольников до Покрова на Нерли. Орет знойной и гнойной пропойностью ребенок. Ладно: в ушах мотив знакомый – даже старый, и сладкий голос бас-гитары… тревожит память мою… Может, мне стоило быть настойчивее и наглее? Просто обнять крепко и не отпустить? Прижать к себе? Но в ночную форточку окна опять влетит колечко дыни…

Пончики и посыпанный пудрой перрон Дзержинска. Ты все еще читаешь то, что я пишу, и в действительности завидуешь? Да а чему завидовать? Ты не понял, что статусы ничего не значат? Ты не понял, что важнее – это те, кто придет к тебе с утра пить чай с пончиками и сгущенкой?

Сыграем в игру: опоздание на десять минут – встречу отменили. На двенадцать и больше… Не придумал пока. Дави негатив – играй. На Чистых Прудах гладь руками мрамор ступавших стоп, стоп! стоп! стоп!.. Остановись, кондуктор, отдай два пакетика сахара. Мне не хватает в мой гараж на Бутлерова. Синильная кислота и твои шаги по мартовскому снегу. Последние. Только Таганка, много недель спустя, в своей лазуревой краске шмякнет дверями перед носом.

Миндалевые фантазии среди столиков, где на мятых салфетках среди необязательных разговоров начинался Прочеркон. Лестницы армянских берцовых костей заканчиваются там же, где и начинаются. Цепляние за ниточки рюкзака и тесты Ткаченко за гроши – только бы не допустить ошибки, только бы не срезаться, когда на перекрестке под гул и раскаты летит пробка шампанского. Яйца уничтожили – шорох одежд, и покрывала летят прочь от гофрированных стекол, зеленящихся и желтящихся летящей на восток Россией.

Зонтик напомнит штыри для чеков в Совдепе – Хабаровск не натыкается. Гордый Хабаровск. В волосах запутывается фенечка, изготовленная твоей нежностью: сама-то ты поняла, что сделала? Там, где начинался миндальный гомон салфеток… Смотри выше и читай глубже. Тех самых салфеток. Раздели их пополам и едем на Поянку за Сталиным!

-Есть ли у вас полное собрание сочинений?

-Разумеется. Вам в переводе на какой язык?

-Санскрит.

-О, тогда поторопитесь: сегодня пришло пять комплектов, но, кажется очередь будет до самого метро. До Боровицкой.

Смерть тебе через сну-сну. В Москве тоже есть Сенатская площадь. Марчинек, ты вспомнил? Да. Ибо столько лет – все помним я и ты. Не зря накануне запела мне ни с того и ни с сего Анна Янтар – «Najtrudnejszy pierwszy krok»…

Проще теперь. Только время уходит. Я стар.