В любом языке, как это и положено, имеются заимствования. Кросс-языковое общение переосмысливается – и часто кардинально: например, «réticule» (дамская сумочка), перекочевав в русский, приобрело форму «ридикюль», что совпало с французским «ridicule» (смешной). В общем, из языка anastasu6ka.livejournal.com в словарь к нам попало несколько заимствований. Хе-хе. С семантическим сдвигом. (У нас вообще все со сдвигом.)

Мрарк. – 1. Я здесь. 2. Щас получишь лапой по морде.
Мрррмяф! – 1. Спокуха! 2. Разве меня уже забыли?
Мяф.
1. Мяф!!! – Это хорошо. Мне доставляет удовольствие.
2. Мяф. – Сие не есть вери-гуд.
3. Мя-аф… – В прострации, в задумчивости.
Рррь. – 1. Недоволен, но еще готов подурить. 2. Зубы уже заточены. 3. Если будешь плохо себя вести, могу для профилактики того.

Не тут ли, на пересечении ниточек необъясненного модусами промысла, когда спадает серая завеса, и когда в тебя проникает слюноточиво-желанное (пусть вообще срывается все, что казалось запретным!), и когда из-под красной завесы проникает в кого-то твоя ответная мысль, тоже до вожделенного сглатывания,– не тут ли стыкуются паутинные хитросплетения чьих-то затей, не тут ли вьется травинка-обрыв, шершавым бобслейным желобком несущая в омут, из которого нет возврата? Да в сущности… и желания-то нет возвращаться…

Вот древний человек – он приложил свою руку к пещерной стене… обвел пальцем вокруг отпечатка… положил начало всем искусствам… Там – в нимском ущелье. И тянется, тянется, возможно, оттуда  ниточка Неисповедимого, чтобы притянуться в очаг, к этим пирожкам, к несбывшемуся Хельсинки, в Останкино, в мумушку на Добрынинке, чтобы булькающим супчиком перевариться в Большом Факельном. Турецкий гамбитик – только ментальненький. Нет. Не гамбитик. Просто рокировочка: то, что справа, должно быть слева, а то, что слева, должно быть справа. Незаменяемо. Ни при каких условиях.

Но все равно: сошлось же в одной точке непререкаемых мыслей и внелогических правил, которые мы толком и применить-то до конца не сможем никогда. А то бы каждую ночь мы срывали серые и красные завесы, освобождая наливающиеся выпуклости Сокольнической линии. Тоже красной. Как обретенные угольки, тлеющие под пандами.

Мы идем – и не можем никакими засечками разрубить гордиевы узлы, в которые за столетия спуталась изящная ариаднова ниточка. Вот и хихикают загадки кносских дворцов, а мы все сплетаемся венами дорог, давя друг друга у столбов и прижимая к холодной поверхности все не тех и не то.

Но иногда распутываются непонятные тенета, чьи крылья – дней миллионы, раскрывается непостижимое ради прощального дыхания из-под конусов смыкающихся друг на друге капюшонов, что мы накинем на головы по-францискански. На февральском морозном ветру. Посреди ночи. Мы не использовали всего – ни соблазны Эрмитажа, ни круто сбегавшую по склонам высокой Волги тропинку, ни потаенный эркер в Замоскворечье...

Что-то как-то вот так оно все – и норовишь подойти да, плюя на все, просто подать руку и сказать «Привет!» Да что-то тормозит.

Новую упущенную возможность уже смакуешь: и не упущенная это возможность вовсе, а – упускаемая. Ты ее прямо-таки ставишь в презент континуус, ловя себя на мысли: «Ай эм биинг долбоеб нау! Не сделаю – пожалею! Но знаю – что не сделаю ведь!» И не делаешь. И мазохистично грызешь себя после, жаля локти стальными клинками яда, которым с лихвой упиваешься, отсасывая из горловины очередного зарубленного безумства, от которого могли ветвиться новые и новые паутинки.

Вон оно все – на дне стакана: может, и правда в остатках морса удастся разглядеть отпечаток ладони в первобытной пещере? Или хотя бы несостоявшийся сонм нашего гыкания на Маннерхейминтие…

Мур. - 1. Привет. 2. Я ласкаюсь (и, скорее всего, мне чего-то надо).
Мурк. - Я доволен.
Мяу. - Здравствуй.
Мяу! - Ну здравствуй, что ли?
Ррррр! - Я недоволен.
Шшххшшщщщ! - Я очень недоволен.

Соседская Наташка была огромная тетька – с непомерными целлюлитными ляжками, которые она выставляла напоказ, садясь всегда аккурат напротив нашей дачи. Тетьке той было лет восемнадцать, и у себя на крыльце, словно нарочито повернутом в сторону нашей домушки, она частенько растекалась жирками по махохонькой лавочке и солнечному свету, играя в карты со своей мамашкой – сушеной старухой лет сорока.

Тетьку я боялся страшно, а уж сушеную воблочку – тут и говорить нечего.

И вот однажды, когда я спросил, что же это такое постоянно делает Наташка с сушеной воблой, мама ответила:

-Отдыхает. У нее же – сессия!

-Сессия? – переспросил я. – Это что, такая игра в карты?

-Да,– засмеялась мама. – В карты, в карты. С профессорами в костюмах.

Нужно ли говорить, что я тогда ни хрена не понял, но на ближайшие лет эдак десять так и остался убежден, что «сессия» – это когда ты приходишь в Дом Советов (благо последние «сессии Верховного Совета» были в те годы вместо мексиканских сериалов) и играешь в карты с большими дядями в костюмах, снующими туда-сюда по коридорам…

Вспомнил все, когда перестал бояться восемнадцатилетних тетек, какие бы свои целлюлитные ляжки они гордо мне ни выставляли: я сдал свою первую сессию.

Поздравляю вас всех с окончанием первого семестра, дорогие мои!

Гараццкой Лефф говорит вам свое МЯУ!
Leo Urbanus vobis MIAOU suum dicit!

Присоединиться к совместной покупке билетов можно до 8 февраля 2010. После вам придется подгонять маршрут самостоятельно.

Итак, господа! Очередная культурно-архитектурная прогулка-экспедиция!
Организаторы: Гараццкой Лефф (покорный слуга ваш сложил лапки в реверансе) и МакКобби (mckobby.livejournal.com).

Москва – Минск – Киев – Москва

18-21 февраля 2010

«Работающим» необходимо освободить только пятницу, поскольку выезд – в четверг поздно вечером.

Расписание мероприятия:

18/02/2010
№131Б. Москва (Бел) – Минск [23.34 - 08.24]
или
№021Е. Москва (Бел) – Минск [23.44 - 08.07]
Купейные билеты – 1400-1500 рублей.
Плацкартные - 700-800 рублей.

19/02/2010
Минск.

19/02/2010
№086Б. Минск – Киев [20.50 - 08.51]
Он единственный.
Купейные билеты – 1800 рублей.
Плацкартные - 1200 рублей.

20/02/2010 – 21/02/2010
Киев: ночуем где-нибудь, там разберемся.

21/02/2010
Киев – Москва. Отправление ориентировочно в 20.00. Поездов много, можно выбирать какой душе угодно и какой по кошельку кому. Ехать от 11 до 14 часов, соответственно, прибытие в Москву может быть и в 7:00, и в 9:30.

Купейные билеты – 2000 рублей.
Плацкартные - 1000 рублей.

При себе иметь:

- теплые шмотки: не май месяц;
- ювство чумора;
- дохументы;
- материалы о Минске и Киеве;
- портрет Лукашенки;
- бюст Тимошенки;
- фотоаппаратурку;
- готовность много ходить пешком и занудно рассматривать здания, читая про них тут же.

Виз не надоть: мы ж достаем из широких штанин дубликатом бесценного груза... кхем.
Но паспорта на всякий случай брать оба.

Присоединяйтесь
chernorechenski@gmail.com
8.926.814.1716

Когда я был совсем кроха, я хотел сначала стать ветеринаром.
Лечить бедных зверушков. Мне бы кошечки благодарно блеяли, собачки мяукали, дятлы гавкали, мышки чирикали...
Потом я хотел водить троллейбус. Очень хотел. Жирк-ширк! "Остановка РЫНОК! Осторожно! Двери закрываются! Следующая остановка - ЗАВОД!"
Бымжим-бымжим - кругаля туда. Бымжим-бымжим - кругаля сюда.
Мог ведь быть полезным обществу...
И что получилось.

На дне, ершащемся янтарностью хмельного вискаря,
в густых разводах разглядел полупозабытость... да... ТЕБЯ...

В любом драматургическом произведении, в особенности развернутом, неизбежны предваряющие объяснения. В «Троянской войны не будет» Жироду вынужден вводить зрителя во все перипетии пусть и вольной трактовки греческого мифа. Если абстрагироваться от того, что – по нашему идеализму – мы верим в образованность публики,  понять сюжет непросто даже с предложенными разговорами-объяснениями, которые значительно утяжеляют время на сцене. Такие разговоры редко предполагают активное действие, и (здесь уж вопрос к режиссуре) нужно учитывать, что может кончиться метаниями по сцене и избитым переставлением стула туда-сюда.

В драматургическом построении часто необходимы «нулевые разговоры» («Ах! – Да, да! – О нет! – Я сказала! – А я сказал: да!») для «смазки» действия. С другой стороны, избыточность философской зауми – это уже двойное утяжеление по сравнению с тем, что есть просто объяснительная болтовня. На самом деле ни первое, ни второе не есть нечто легко устранимое и самоочевидное. Кажущийся треп чеховских героев может раскрывать невербальные модели – то есть понятные на глубинном интерпретационном уровне: «В Москву! В Москву!» сестры повторяют не просто как пустую реплику, но как выражение психологической защиты человека от обстоятельств и, в случае сестер, от самих себя.

Драматургическое решение не может полностью захватить внимание в случае отсутствия комических эффектов: они служат не столько моментом «легкой разрядки», но способом особо акцентировать идеи, которыми драматург может и должен атаковать зрителя.

Из путевых заметок, сделанных в Нижнем Новгороде на второй ветке метро.

Московская: путевые стены украшены орнаментом Московского кремля. Два центральных пути не задействованы, поскольку в будущем предполагается ввести пересадку между двумя линиями.

Канавинская: однопролетная со скудным освещением в кессонах.

Бурнаковская: колонная («сороконожка») мелкого залегания, типовая (ср. Калужско-Рижскую линию, низ) по принципу, заложенному в 1955 году «борьбой с излишествами».

Буревестник: Две раздельных платформы со скудным оформлением стен путевых платформ.

Сормовская линия, которая по своей сути есть лишь продолжение Автозаводской, уникальна тем, что:

1. движение левостороннее;
2. на «Буревестнике» виден оборотный тупик и ход разворота поезда.

 

Никакая речь не сравнится с той, что представляет собой речь сценическая. (Ю.В. Рождественский выделяет восемь типов речи, причем каждая из них, кроме именно сценической, имеет подвиды: устная дописьменная, ораторика, гомилетика, сценическая, рукописная литература, печатная литература, массовая информация, информатика). Любой из семи типов речи может быть проинтерпретирован так, чтобы прозвучать со сцены. Сценическая речь ради сцены, будучи подготовленной самой для себя, нуждается в таком продумывании, в каком не нуждается ни поэзия, ни либреттистика оперы (в первом случае есть возможность уклониться от прочтения вслух, во втором – возможна нейтрализация музыкой).

Построение любой фразы в драматургическом произведении нуждается в контроле на предмет простоты и естественности произнесения. Любая осложненность в артикуляторике немедленно накладывает отпечаток на неестественности порождаемого отрезка сценической речи (в данном случае – актером).

Динамика действия не зависит от того, насколько сюжет «захватывающ»: все зависит от того, насколько линия задумки захватывает с первых трех-семи минут. Именно в это время формируется впечатление. (По себе как по зрителю могу судить: очень сложно переломить себя смотреть дальше, если режиссер или драматург полчаса отдают на «разогрев».)

Камерная пьеса (на 1-3 персонажа, максимум – 4-5) должна иметь простой и захватывающий сюжет, исключительно на котором психологически и может строиться капание на мозг философской подоплекой.

Более проблемны крупнокалиберные пьесы. Они требуют вечного пояснения публике того, что происходит на сцене. Знакомство с каждым из героев по принципу commedia dell’arte – исключено. Я, конечно, утрирую, но принцип ясен. Тем не менее, от проблемы не убежал даже Кирилл Серебренников, когда ставил «Лес» Островского.

Какими бы одеждами третьего лица ни рядились рассуждения философии – любое философствование есть прежде всего переосмысление собственного опыта. И не надо тут ля-ля.

Ну так вот.

Влюбленность – чудное чувство. Подталкивающее ко многому. Лишь бы только не действовало разрушительно. То бишь конструктивным было бы, а не деструктивным. Лишь бы не ныло тупой иглой в заноженном пальце.

Случилось Городскому Льву влюбиться. Черт подери – Городской Лев влюбился! Поверить ли? С идиотской улыбкой он бродил по метро и путал Комсомольскую с Комсомольским проспектом. На серьезное не рассчитывал сразу – уж слишком хорошо знал всю игру (хотя было ради чего кинуться в омут – что уж греха): но зато как легко потом ноты под пальцами перебираться начали. От простецкой мелодийки для поп-песенюлечки до каких-то изворотов гармоний, которые что-то и не всегда успевается записывать, особенно если играешь на органе. (На «а» ударение, на «а», не обольщайтесь!)

И еще воспоследовали генералистские рефлексии.

Три стадии конструктивной влюбленности:

1. шок непонимания того, что произошло;
2. скакание до небес, головокружение и идиотская улыбка;
3. тихая улыбка отходняка и выведение вензелька инициалов – шифрованного посвящения на цикле пьес, которые пишешь…

Наука, конечно, не располагает доказательством существования «мафлоков» (хотя сам термин – наимутнейшего происхождения, наука много чем не располагает), но вот когда садишься медитировать и когда тело вдруг начинает предательски чесаться то там, то сям, невольно убеждаешься: какие-то паразиты в мозгах все же сидят. И нацелены они на то, чтобы отвлечь от избранного вектора, сожрать время и забрать эмоцию.

А тот, кто еще привык обобщать явления, наверняка не раз отмечал, что события частенько «мафлочат» как-то кучками, словно сговорившись: уж не даром предки утверждали, мол, «беда одна не ходит». От подавляющего большинства людей «мафлоки» добиваются ровно того, для чего они и существуют. И лишь единицы умеют сделать положительные выводы из нахлынувших обострений, какие сгустками бродят не только в мозгах, но и в окружающих людях.

Так вот. То, что имел я дело с «мафлоками», понял, когда отвоевал с третьим из них. Последние 48 часов провел я потрясающе бездарно (если не считать выводов по опыту): мозг мне почти одновременно снедали мелкими порциями, с добавкой и подливой, трое, которые мало того что не знают о существовании друг друга и не могли сговориться, но и темы-то выбрали такие разные и такие ко мне косвенные…

Попытки вменяемо что-то объяснить и разложить по полочкам, утихомирить, а возможно даже где-то прояснить свою не самую лицеприятную точку зрения, естественно, ни к чему не привели. Убеждать «омафлоченного» собеседника бесполезно, хоть ты тресни со всем своим юмором и логикой. Потом же все угомонилось само – так же внезапно, как и началось.

Остается только вовремя видеть, к чему все клонятся события и оперативно стряхивать наседающую пиявку.

Любопытно поставить над собой опыт: узнается ли птичка в будущем? Посмотрим - хоть развлечемся.

В общем так. Старик я уже. Мне через двадцать один совсем пятьдесят будет. Совсем пятьдесят…

Одно утешение – новогодний я. Родился в Юлианское Первое января, которое по традиции помнят… И вот – настает время, когда давнишняя мечта таки должна стать реальностью.

А зависит это – от вас, дорогая моя творческая шатия-братия.

В этом году в очень простеньком и скупом помещении мы начнем с «черновичка». Да и не повод – двадцать девять. Вообще странное число. Как ни крути – никаких сакральностей. 28 – семь раз по четыре, 27 – трижды девятка, 26 – дважды чертова дюжина. А 29… Не вытанцовывается. Поэтому – «Работать!», как говорит Кристинка (imajinistka.livejournal.com), не так давно оказавшаяся ценнейшим пополнением Прочеркона.

Итак. С тридцатилетия я ожидаю ежегодный смотр-слет своих творческих сил. Сразу же предупреждаю: петербургская моя туса простым поздравлением не отделается. Придется присоединиться.

Вижу я это как гала-концерт всей-всей-всей своей компашки и всех, кто захочет присоединиться к нашим поискам троп к высокому, экспериментаторскому, но захватывающему и понятному. Совместить это – самое сложное… Это – и будет мне лучшим подарком на следующий год.

Озадачивайтесь сразу.

Как я вижу формат – пока точно сказать не могу. Подскажете вы – вашим энтузиазмом и идеями. Помните, что очень ценю многоязыкость. А для затравки: самое интересное из созданного вами за год – стихи, танец, музыка, мультипликация, кино… – все ожидаю на «Новогодних вечерах Городского Льва» в самом начале 2011 года.

До встречи!

Тогда мне будет совсем триццоть...

Трое новорожденных – Мякинино, Волоколамская и Митино – живут уже своею жизнью с 26 декабря 2009. Я не мог не сожалеть, что открытие совпало с моим отъездом из Москвы: станции люблю осматривать сразу после больших, пафосных и бестолковых речей. В памятную книжку цорапить. Ну не получилось – так не получилось. Оценку даем сегодня, по возвращении. 

Итак, Гараццкой Лефф начинает разбор полетофф.
Фотографии к описаниям – смотреть здесь: http://citylion.livejournal.com/19139.html.

Мякинино. Вот что происходит, когда за дело в России принимается «частный инвестор». Не случайно, должно быть, Метрострой как-то скромно открестился от станции на достаточно красноречивой растяжке на Митино: «Метрострой – родному городу: Митино и Волоколамская». Станция построена минималистично, однако, видимо, хозяева Крокуса (возжелавшие увековечиться в подземном камне) не читали в умных книжках по эстетике и архитектуре, что и минимализм может быть изящным. Платформы раздельные, череда колонн поддерживает свод. На станции – стойкий запах тухлой побелки, что куда менее постоянно, чем само композиционное решение.

Волоколамская. На мой взгляд, одна из большущих архитектурных удач последних лет. Бескомпромиссное черно-белое сопоставление с единственным послаблением – светло-серыми прожилками мрамора, облицовывающего стены. Высокий, глубоко вогнутый вверх свод не имеет аналога в метрополитене в целом. На этой станции, если смотреть с путевой платформы, вы впервые для России увидите осмысленную световую игру: сполохи, льющиеся на путевую стену, напоминают извержение фонтана. Кессонированные элементы светильников центрального пролета напоминают глаза чудовищного насекомого, притаившегося и готового броситься на добычу в любой момент. Черный мрамор нижней части колонн, при контрасте белого вверху, не придает станции гнетущего ощущения: напротив, по белым его прожилкам глаз устремляется вверх, отрываясь от земли.

Митино. Простое изящество минимального оформления: однопролетная станция с несколько приплюснутым потолком. Особого внимания заслуживает каскад кессонов, в которых, словно по уровням-шашечкам, свет карабкается по ступенькам, понемногу ослабевая кверху и порождая немыслимые оттенки серого. Посреди платформы архитектор изящно посадил распустившиеся цветки информационных указателей.

Когда Гараццкой Лефф лезет подмурлыкнуть, он... гриву подставляет...

И тогда он говорит первый раз: "Мур..."
Нет реакции...

Тогда он говорит второй раз: "Мур..."
Нет реакции...

Тогда он третий раз говорит: "МУР!!!"
Но и если тогда нет - то он говорит:
"Эх!.."

И, мурлыкнув себе в утешение, отходит прочь...

Если чего-то излишне пылко хочешь, значит, в подсознании лежит тяга не к чистому достижению, а к страданию. Страдания приносит не объект или цель, а неосознаваемая самоидентификация с объектом или целью: возникает диссонанс.

Появляется он и в случае достижения (гордыня, высокомерие, ублаженное эго), и в случае недостижения (фрустрация, обида, самонедооценка). Любое стремление должно быть не более чем поездом метро, которое есть не средство тешить себя, но передвигаться: ушел один состав – вскоре придет следующий.

Провинциальность – она не в географичности, а в стиле восприятия окружающего мира. Мне вон на Преображенке регулярно подсовывают газету «Мы – преображенцы» (или что-то в этом духе). В газете ентой вы прочтете о том, как возмутительно отсутствие урн на выходе из метро, как перекопали около «Банка Москвы», какие проблемы возникли с приходом зимы на развязке Открытого шоссе и Просторной… В общем, ничем не лучше любой другой заштатной газетенки.

Провинциальность – это вечные потуги сравнивать себя с чем-то. Столь же провинциальны потуги Петербурга сравниваться с Москвой, Москвы – сравниваться с Парижем и Нью-Йорком. Париж вечно сравнивает себя с Нью-Йорком. И только Нью-Йорк себя ни с кем не сравнивает.

Провинциальность – это неумение в частном и местном увидеть общее и глобальное. Это трепетно-ханжеское нежелание оторваться от никому (даже автохтонам) неинтересных реалий («Здесь жила тетя Варя, основатель первого в городе чулочного салона!») в пользу постижения целостности культуры, а это возможно в любом местечке: доказательство утверждения ставили перед собой проводившиеся в первые дни 2010 года прогулки по Нижнему Новгороду, Балахне, Заволжью и Дзержинску.

Идеал мощной культуры – полная ее децентрализация, которая в современном мире достигла высшей формы в Италии и Германии. (В последней столичный Берлин вообще считается одним из самых малопривлекательных мест для обитания и развития, уступая Гамбургу, Бремену, Франкфурту и Мюнхену.)

Все это морок, наваждение, страсть. Замолчит рага вожделения, запоет тишиной анупалабдхи. Все будет в порядке. Время все гасит.

Оно затянет все рубцы, как только я вернусь… как только, приложив карту, не оглянусь дальше, чем на зеленое пятно, дающее ход. Обрубающее концы. Пилоны – жрецы. Уже семь дней - новый год.

Это все гуна невежества – стремиться к четырем вершинам за семь ночей. Но что поделать… Все идет через нерв.

Всеми фибрами смятенье - через пеленг обманчивых чувств, неистовствующих кровей, которым ответ лишь один: обрубить. И пусть.

Балахна. Проектная прогулка по старинному городу (родина Кузьмы Минина).
Если еще раз повторю, что и из этого местечка тоже, как и из сотен других, можно сделать международную конфетку, ничего сущностно нового не скажу. Но буду как тот римлянин, носившийся со своей идеей о разрушении Карфагена…

Время подкрепить теоретические сведения об архитектуре практической работой челюстями.
Юля, подруга Ильи, дает мне ЦУ для вопрошания местных о кафе:
-Спроси, где тут самый дорогой и фешенебельный ресторан!
Илья тормозит машину, я открываю стекло со своей стороны:
-Девушки, извините, а где у вас тут самый хороший ресторан или кафе?
-А вот поезжайте прямо – там будет кафе такое-то!..
К ним перегибается Илья:
-А есть что-нибудь вроде молодежных кафе?
Девушка:
-Да, есть… (Микропауза.) Но я бы не советовала!
-Понятно!..

Мурлыкнуть бы. Разок. Другой. Третий. Остаться. Искрой глаз мурлыкать в красном пылающем свету у очага. До утра. Согреть и согреться в зимний холод у печи, имя которой – сердце. Броситься в терновник. К скрученной челке. Через косички, ветки, чашечки деревьев, где смотрят колодези, полные недоступной глубины. Как соблазнительно, как восторгно, как дрожно…

…Но слишком совершенны все вокруг, чтобы можно было восхищаться больше, чем простым взглядом… И тремолирует рука, ищущая край одеяния в надежде вылечиться. Нет… не вылечиться… только разразиться еще большей горячкой страсти…

Не совпадут наши мечты… В мой адрес подобное не предусмотрено…

И за один только прошибающий трепет вожделения – уже спасибо, что жил и встречал!